Делириум - Страница 93


К оглавлению

93

— Ладно, — наконец соглашается он. — Пять минут.

Пока Фрэнк возится с электронной панелью на двери — надо не только код ввести, но и отсканировать отпечатки пальцев на специальном экране, — Алекс берет меня за локоть.

— Идем.

Он старается говорить недовольным тоном, как будто ему надоела вся эта возня с моим исправлением, но его прикосновение нежное, а рука теплая и надежная. Как бы я хотела, чтобы он меня не отпускал, но это длится всего секунду. В его глазах я читаю заклинание: «Будь сильной. Мы почти у цели. Не сдавайся. Осталось совсем чуть-чуть».

Раздается тихий щелчок — замок открылся. Фрэнк прислоняется плечом к двери, напирает на нее и приоткрывает ровно настолько, чтобы мы смогли протиснуться внутрь. Первым идет Алекс, за ним я, потом Фрэнк. Коридор такой узкий, что мы вынуждены идти гуськом. Здесь еще темнее, чем в остальных отделениях «Крипты».

Но самое страшное — запах. Такая вонь в жаркий день стоит над мусорными контейнерами в гавани, над теми, куда выбрасывают рыбьи потроха. Даже Алекс чертыхается, кашляет и прикрывает нос рукой.

— У шестого отделения свой аромат, — говорит Фрэнк у меня за спиной.

Я так и вижу его омерзительную улыбку.

Мы идем по коридору, слышно, как ствол автомата постукивает по бедру Фрэнка. Я боюсь потерять сознание, мне хочется опереться о стену, но камни скользкие от влаги и плесени. По обе стороны через равные промежутки расположены закрытые на засов металлические двери. В каждой двери окошко, в которое можно просунуть максимум столовую тарелку. Сквозь стены слышен непрекращающийся приглушенный стон. Это даже хуже, чем вопли и визг в других отделениях. Такие звуки люди издают, когда уже давно лишились надежды на то, что их кто-то услышит, они стонут инстинктивно, чтобы заполнить время и окружающий их мрак.

У меня комок подкатывает к горлу. Алекс был прав — моя мама здесь, за одной из этих дверей. Она так близко, что обладай я даром обращать камень в воздух, то могла бы дотянуться до нее рукой. Мне и мысли бы никогда не пришло, что я смогу оказаться так близко от нее.

У меня в голове возникают противоречивые образы и исключающие друг друга желания: «Она не могла быть здесь; лучше бы она умерла; я хочу увидеть ее живой». Но одно слово звучит непрестанно: побег, побег, побег… Это настолько несбыточно, что даже представить сложно. Если бы мама смогла вырваться отсюда, я бы об этом знала. Она бы пришла за мной.

— Ну вот, — говорит Фрэнк и стучит кулаком по первой двери. — Гранд тур! Здесь ваш приятель Томас, если желаете поздороваться.

И он снова смеется своим скрежещущим смехом.

Я вспоминаю, что он сказал, когда мы с Алексом только вошли в вестибюль отделения: «Теперь он всегда здесь».

Алекс стоит впереди меня и ничего не отвечает, но мне кажется, я вижу, как его передергивает.

Фрэнк подталкивает меня в спину стволом автомата.

— Ну как? Нравится?

— Ужасно, — хриплю я в ответ.

Такое ощущение, что мне горло перетянули колючей проволокой.

— Лучше слушай и делай, что тебе говорят, — довольным тоном поучает Фрэнк. — Иначе кончишь, как этот парень.

Мы останавливаемся напротив камеры. Фрэнк кивает на маленькое окошко. Я делаю неуверенный шаг вперед и приникаю к стеклу. Окошко такое замызганное, почти не прозрачное, но, прищурившись, я различаю в полумраке какие-то силуэты: койка с тонким грязным матрасом; унитаз; ведро, как я понимаю — эквивалент миски для собаки. А еще в первые секунды мне кажется, что в углу камеры свалена груда старого тряпья, но потом до меня доходит, что это тот самый парень, о котором говорил Фрэнк. Это не груда тряпья, это скрюченный, тощий, как скелет, человек со спутанными сальными волосами. Человек сидит неподвижно, кожа его настолько грязная, что сливается с серыми стенами камеры. Если бы не постоянно бегающие глаза, как будто он следит за летающей по камере мухой, я бы не догадалась, что он живой. Я бы даже не поняла, что это человек.

И снова в голове возникает мысль: «Лучше бы она умерла. Только не в этом месте. Где угодно, но только не здесь».

Алекс идет дальше по коридору, я слышу, как он делает короткий резкий вдох, и поворачиваюсь к нему. Алекс застыл на месте, его лицо пугает меня.

— Что? — спрашиваю я.

Он не отвечает, а смотрит на что-то дальше по коридору, наверное, на очередную дверь. Потом он переводит взгляд на меня и как-то конвульсивно дергает головой.

— Не надо, — хрипло говорит он, и меня накрывает волна страха.

— Что там? — спрашиваю я снова.

Я иду к Алексу, почему-то теперь мне кажется, что он очень-очень далеко. И голос Фрэнка тоже звучит как будто издалека.

— Это ее камера, — говорит он. — Номер один-восемнадцать. Начальство все никак не раскошелится на штукатурку, так что пока оставили как есть. Денег нет на ремонт…

Алекс смотрит на меня, самообладание изменило ему, я вижу в его глазах злость, может, даже боль. В голове у меня гудит.

Алекс поднимает руку, как будто думает так меня остановить. Наши глаза встречаются, и на секунду между нами вспыхивает что-то, предостережение или попытка защитить, а потом я протискиваюсь между ним и камерой номер один-восемнадцать.

Камера практически такая же, как те, что я видела мельком, проходя по коридору: бетонный пол и стены; унитаз в ржавых потеках; ведро с водой; железная кровать с тощим матрасом, которую кто-то оттащил в середину камеры.

Но стены…

Стены сплошь исписаны надписями. Нет, не надписями, это одно без конца повторяющееся слово. Оно нацарапано повсюду, куда можно дотянуться.

93